Процесс творения окружен многими мифами. Мифами, что озарение приходит внезапно, что гении-творцы в озарении изобретают технологии, переворачивающие мироустройство. На самом деле, процесс творения куда более ординарен, и задействует вполне привычные всем инструменты. Во-первых, это копирование. Копируя, мы учимся уже существующим достижениям в нужной нам области. Поняв «кирпичики», из которых она состоит, мы можем создавать что-то новое, трансформируя имеющиеся достижения, создавая вариации, улучшая раз за разом, – пока, наконец, не достигнем прорыва. Наконец, комбинируя различные уже существующие идеи, инноваторы создают что-то принципиально новое.
В истории не существует ни одного значительного изобретения, которое являлось бы результатом работы одного человека. Джеймс Ватт значительно улучшил паровой двигатель после того, как получил заказ на ремонт двигателя Томаса Ньюкомена. На создание собственной версии ему потребовалось двенадцать лет, а позже его собственный двигатель был усовершенствован Робертом Фултоном для парохода. Томас Эдисон не изобрел лампочку – он создал первый коммерчески успешный образец, перепробовав шесть тысяч различный материалов для нити накаливания. Гуттенберг создал печатный пресс из деталей, которые уже существовали веками, заимствуя принцип у виноделия. Генри Форд не изобрел сборочные линии, взаимозаменяемые узлы или сам автомобиль. Но он скомбинировал эти элементы в Ford T – первый автомобиль для массового рынка. Интернет развивался постепенно в течение двадцати лет, и был уделом ученых и инженеров, пока Тим Бернерс-Ли не создал протоколы WWW.

Но что если бы этих гениев не существовало, как бы изменился наш мир? Скорее всего, не сильно. Ньютон и Лейбниц, Александр Белл и Элайша Грэй (они подали заявку на патент в один день!), Чарльз Дарвин и Рассел Уоллес, Гильермо Маркони и Александр Попов; кислород, фотография, логарифмическое счисление, пароход, печатная машинка, закон сохранения энергии, телескоп и термометр, и еще десятки, десятки подобных примеров одновременных открытий. А сколько Нобелевских премий вручалось сразу нескольким ученым, работавшим независимо? Но если процесс инновации – долгий процесс множества итераций, который строится на работе других людей, комбинировании идей, которые часто приходят в голову сразу многим ученым и инженерам, то откуда появилась патентная система, полностью игнорирующая все эти факты?

Я не изобрел ничего нового. Я просто собрал открытия других людей, за которыми были века трудов. Если бы я работал десять, пятнадцать или хотя бы пять лет до этого, я бы потерпел неудачу. И так с каждой новой вещью. Прогресс осуществляется, когда для него готовы все факторы, и тогда он неминуем. Учить, что сравнительно небольшое число людей ответственны за величайшие шаги в истории человечества – это кошмарный вздор.
Генри Форд, американский промышленник

Времена Гильдий

Патент – английское прилагательное, означающее «открытый», существительное же появилось от сокращения «letters patent» - открытое письмо. Подобные письма были официальными документами, подтверждающими для общества определенные привилегии, чины или титулы. Печать правителя наносилась внутри письма (а не на конверт), отсюда и его «открытость». Большинство историков связывают рождение подобной практики со средневековой Венецианской Республикой. Еще в 1332 году власти создали специальный фонд для финансирования иностранных конструкторов ветряных мельниц, которые предлагали свое мастерство городу. К 1474 году был принят первый известный закон о патентах: практика выдачи монополии на продажу продуктов, связанных с «изобретением» или же выдача лицензий за «разумные отчисления» другим мастерам устоялась. Под «изобретением» в большинстве случаев предполагался импорт технологий, а не создание новых. В 14 веке англичане также начали практиковать широкие привилегии для иностранных ремесленников, копируя систему Венецианской Республики. Англии были нужны новые технологии, и она была готова давать иностранцам монополию, рассчитывая, в свою очередь, на обучение подмастерьев. Многие свойства патентной системы берут свое начало именно в таких соглашениях. Технология должна была быть раскрыта, чтобы ее смогли перенять местные мастера. Чтобы защититься от будущих конкурентов, ремесленникам давалась монополия, кроме того, так правителям не нужно было тратить собственные средства. Продолжительность действия патента – 14 лет – время подготовки двух поколений подмастерьев в средневековой Европе. Во время правления королевы Елизаветы, патенты выдавались настолько широко, и на уже давно известные товары, что это вызвало серьезное недовольство местных ремесленников и парламента. В 1623 году парламент выпустил Статут о Монополиях, который запрещал выдачу патентов, за исключением «первому и настоящему изобретателю» новой технологии производства – «изобретение» уже предполагало внедрение технологии в производство чего-то полезного, а не просто идею. В похожей форме патентный закон перекочевал и в американские колонии, однако еще долгое время они выдавались там по те же старым принципам импорта технологий средневековой Европы. И только с принятием конституции США появился принцип: «Конгресс может выдавать временные эксклюзивные права авторам и изобретателям на их творения, для поощрения Прогресса Науки и полезных Искусств». Впрочем, многие отцы-основатели, к примеру, Томас Джефферсон, были против концепции «интеллектуальной собственности».

В России вплоть до принятия в 1812 году манифеста "О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремеслах и художествах", скопированного с французского законодательства, как такового института патентов не существовало. Государь выдавал привилегии — монопольные права, как поощрение феодалам, и лишь при Петре Первом появилась практика выдачи привилегий за новые технологии. Согласно манифесту, привилегия определялась, как свидетельство, удостоверяющее факт предъявления изобретения правительству как собственности предъявителя. Первым указом по выдаче привилегии согласно новому манифесту стал изданный в 1813 “Американских соединенных штатов города Нового Йорка жителю Роберту Фултону на устроение и употребление в России изобретенного им водоходного судна, приводимою в движение парами”.
Вплоть до 1870 года в законе существовала некоторая неясность как по необходимым условиям для выдачи патента, так и по органам, ответственным за это. Неясность в классификациях выданных привилегий сохранилась и после реформы. Патентная деятельность была разделена по многим министерствам и ведомствам, единое патентное бюро появилось только в 1896 году. В результате оценить работу патентной системы Российской империи представляется достаточно сложным: в архивах просто недостаточно упорядоченных документов. Впрочем, по свидетельствам очевидцев, можно сделать вывод, что процесс выдачи привилегий был чрезвычайно долгим и бюрократизированным. Процветало дело патентных поверенных, “вхожих” к чиновникам, ответственным за привилегии. Больше 80% привилегий было выдано иностранцам (часто вместе с подданством Империи), что косвенно говорит о приоритете импорта технологий. Впрочем, к концу 19 века многие патентные поверенные были представителями “транснациональных” компаний, так что заявка на патент могла одновременно подаваться, скажем, американцем в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и Санкт-Петербурге

Пришествие троллей

Перенесемся в современность. Несмотря на создание единого Европейского патентного бюро и выдающуюся активность Китая в наращивании количества выданных патентов, Бюро патентов и торговых марок США остается, пожалуй, главным подобным заведением, и выдает патенты компаниям со всего мира. Заявка на патент весьма дорога – от $25 тысяч, и на регистрацию может потребоваться несколько лет. И, тем не менее, USPTO завален заявками – подается более 520 тысяч заявок в год. И кажется, что они штампуются вообще без рассмотрения: в 40%(!) судебных процессов патенты признаются недействительными. То есть такой патент никогда не должен был быть выдан: изобретение неоригинально или очевидно для любого профессионала в данной области. Так почему же все равно подается столько заявок? Они окупаются. Во-первых, когда у чиновника лишь примерно 16 часов на одобрение заявки, а оплата его труда зависит от количества выданных патентов – он всегда рад не глядя поставить штамп. Во-вторых, не все суды одинаковы. Поищите, сколько патентных исков подается в Восточном Техасе. Благодаря подозрительно щедрым судьям в это округе сложилась масса прецедентов в пользу владельцев патентов. В результате всеми правдами и неправдами истцы пытаются перенести в него судебный процесс: городок Маршалл, Техас заполнен «офисами» существующих лишь на бумаге компаний, а в местный суд подаются тысячи исков о нарушении патентных прав. Наконец, до суда может и не дойти. Выданный патент по умолчанию считается законным. Бремя доказательства находится на стороне защиты. На работу юристов требуется немало средств и времени, так что часто большой компании бывает дешевле выплатить отступные. В США 97% исков по патентам заканчиваются досудебных соглашением сторон, хотя и остальные 3% дел почти всегда заканчиваются поражением истца. В такой среде получение заведомо ложных патентов – отличная бизнес-стратегия. Так работает бизнес патентных троллей, фактически – узаконенное вымогательство. И им не грешат и в прошлом уважаемые личности, вроде бывших топ-менеджеров Microsoft Пола Алена или Натана Мирвольда с его миллиардной компанией Intellectual Ventures – главным патентным троллем США и, вероятно, мира. Троллей легко распознать: эти компании ничего не производят сами. Они никогда не внедряли технологию, не производили коммерческий продукт – ничего не дали обществу. Бизнес троллей появился давно: еще в 1895 году Джордж Селден запатентовал установку бензинового двигателя на автомобиль. Лишь в 1911 Форд отказался платить роялти и выиграл суд, признавший патент недействительным. Разница в том, что теперь подобную тактику используют не только тролли, но и конкурирующие компании.

Люди переоценивают идеи. Они думаю, что для создания стартапа необходимо всего-то реализовать какую-нибудь потрясающую идею. А поскольку стартапы стоят миллионы, то хорошая идея должна стоить миллион. На самом деле идеи для стартапов не стоят миллионы. Вот вам эксперимент: попробуйте продать хоть одну... Идеи для стартапов не стоят ни гроша.
Пол Грэм, американский венчурный капиталист

Принцип взаимного уничтожения

В последние несколько лет Долину сотрясают многочисленные судебные иски по патентам. Фактически каждая крупная компания судится с частью своих конкурентов, пытаясь заблокировать процесс инновации. Ситуация такова, что, скажем, на рынке смартфонов просто не может появиться новых игроков – на него моментально подадут в суд 3-4 компании, не считая троллей. Качество патентов по этим искам практически всегда весьма сомнительное. Это или чересчур широкие патенты, написанные расплывчатым языком, или же патенты на уже давно существующие технологии. Отдельно стоят software patents – патенты на алгоритмы ПО. Интернет-компании, стартапы и венчурные инвесторы их ненавидят, и справедливо. Патентовать алгоритмы – это все равно, что патентовать аккорды и запрещать потом писать песни с их использованием. Не говоря уже о том, что такие патенты по-хорошему не должны были пройти проверку на очевидность. Патент все еще остается социальным договором между обществом и создателем: вы нам технологию, мы тебе монополию. Если профессиональный программист может примерно рассказать реализацию, лишь посмотрев на название патента, о какой передаче технологии может идти речь? Другим популярным типом патентов в таких исках являются патенты на дизайн. Это еще одна аберрация, мутировавшая торговая марка. Дело в том, что торговые марки существуют для защиты покупателей от подделок, а не для защиты компаний, и их довольно сложно использовать в троллинге. А вот патенты на дизайн для этого подходят отлично. И плевать, что дизайн, будь то одежды, зданий, автомобилей, мебели (и да, телефонов) всегда заимствует что-то у предыдущих работ, поэтому и авторские права на большую часть дизайнерских работ не выдаются. Цитату «Хороший художник копирует, великий художник – крадет» приписывают Пикассо – он часто копировал стили других художников или сюжеты картин; творец берет чужие идеи и трансформирует их, делает их своими. Говорят, в молодости это фразу любил и Стив Джобс. Но 30 лет спустя в судах против Samsung именно патенты на дизайн стали главным оружием Apple. Наконец, последними оружем троллей являются патенты на бизнес-модели. Например, патент на страховой бизнес, или на банковский бизнес. Вплоть до 2005 года в США на бизнес-модели не выдавались патенты, однако, после пары судебных решений, тролли почувствовали новый Клондайк. К счастью, вслед за решением Верховного Суда, Конгресс решил так же запретить подобные патенты в будущей патентной реформе. Продолжаются и судебные процессы по возможности патентование открытых генов! Как можно запатентовать произведение самой природы, и как подобные действия поощряют прогресс?

«Хорошие идеи – по дайму за дюжину», – говорится в американской поговорке. Инновация – это когда ты берешь идею и пытаешься воплотить ее в жизнь. Это медленный процесс, с множеством итераций. Конечный продукт почти всегда радикально отличается от первоначальной идеи. Но патенты защищают именно первоначальную идею, из которой редко выходит что-то полезное. При этом они ограничивают, кто может создавать инновации на основе идеи. То есть патенты не поощряют инновации, а очень даже наоборот – тем самым нарушая первоначальный принцип их выдачи. Ирония заключается в том, что в сложившейся среде лучшей защитой от исков для компании является владение собственным внушительным патентным портфолио. В начале этого лета Google, Intel, Microsoft, Apple, RIM, EMC, Ericsson и Sony участвовали в аукционе за интеллектуальную собственность Nortel, в прошлом мобильного гиганта, ныне банкрота. По сути, сами технологии ни одной компании не были нужны, и, тем не менее, выигравший консорциум (все вышеперечисленные компании, кроме Google и Intel) заплатил аж $4,5 миллиарда за защиту от возможных судебных исков. А позже Google купил Motorola за $12,5 миллиардов,на 60% дороже рынка, во многом ради патентного портфолио ветерана телекоммуникационной индустрии. Патенты становятся ядерным оружием в технологической гонке: лишь гарантированная перспектива ответного иска может обеспечить свободу и дальше продолжать конкурировать путем инноваций. Стартапам же остается жить в страхе возможных исков от троллей, таких как Lodsys, который своим патентом на мобильные платежи поставил под угрозу всю экосистему приложений для смартфонов.

"Идеи должны свободно перемещаться от одного человека к другому по всему земному шару, для взаимного и морального обучения людей, и улучшения их жизни; кажется, сама природа своеобразно и благородно создала их такими, как огонь – расходящимися в пространстве и не теряющими свойств, и как воздух, которым мы дышим – они не могут быть лишены свободы или единолично присвоены. Общество может дать исключительное право на прибыли от этих идей, как поощрение для людей искать полезные идеи, но этого можно и не делать, в зависимости от воли народа и удобства для общества. И никто не может от него этого требовать или жаловаться.
Томас Джефферсон, 3-й президент США, автор Декларации независимости

Мифы и легенды патентной системы

Существует миф, что, якобы, патенты помогают маленьким компаниям и независимым инноваторам защищаться от корпораций. Считается, что в компанию с активами в виде интеллектуальной собственности скорее вложатся инвесторы. Но время и средства, потраченные стартапом на патенты и юристов, губительны: они должны идти на совершенствование продукта. Приятно видеть, что ведущие бизнес-ангелы и венчурные инвесторы Долины, такие как Фред Уилсон, активно пытаются развеять этот миф: «Вся эта история – сумасшествие. Я не понимаю, почему правительство позволяет этому дерьму продолжаться. Это неправильно, это вредно для общества, это рак, который растет внутри нашей экономики. Каждый раз, когда я встречаюсь с чиновниками, я говорю о патентах, и патентах на ПО в частности. Мы должны поменять законы. Мы должны уничтожить программные патенты. Нелепая ситуация, сложившаяся вокруг Lodsys – отличный пример почему. Пора сказать – хватит!». Единственная сторона, кому по-настоящему выгодна сложившаяся ситуация – это юристам. Что до злобных корпораций и бедных маленьких компаний: в истории предостаточно примеров, когда маленькая компания приходила на уже, казалось бы, сложившийся рынок и отправляла гигантов в нокаут, взять хотя бы тот же Google. Корпорация может скопировать идею, но, как мы уже говорили – идея лишь малая часть. Более того, стартап не отягощен бюрократией, гибок; цикл разработки новых продуктов в них быстрее – а постоянное совершенствование и есть ключ к успешной конкуренции. Поэтому-то крупные компании и покупают стартапы вместо того, чтобы просто копировать идеи – это гораздо эффективнее.

Защитники системы говорят, что без патентов не будет стимула к созданию новых технологий. Как далеко это от правды! Для начала, творец – это призвание. Стремление к новым знаниям, истине – вот первый и главный мощнейший стимул инноваций. Разве хоть одно великое открытие произошло благодаря патентам? Если же мы говорим о компаниях, то главным стимулом является стремление заработка в конкурентной среде, именно оно порождает инновации. Патенты же создают монополии, и до сих пор не существует серьезных доказательств, что в конечном итоге они дают положительный эффект для рынка. Не стоит думать, что проблема с патентами возникла лишь с пришествием Интернета: просто теперь она достигла критической отметки. Индустриальная революция могла бы начаться на 30 лет раньше без патента на паровой двигатель Уатта. Развитие авиации было отброшено почти на 25 лет из-за патентных войн братьев Райт. Радио дважды становилось заложником патентов на десятилетие, в начале века, и в FM-период. Серьезный урон наносят патенты и научному сообществу. В 1980 в США был принят закон Бэй-Доула, позволяющий учебным и научным заведениям патентовать результаты исследований профессуры, в том числе финансированных налогоплательщиками. Сработала та же линия мышления: патенты поощряют исследования, лицензирование технологий – отличная стратегия коммерциализации исследований. Но настоящие ученые никогда не работают ради обогащения, а лицензирование технологий на несуществующие и непроверенные рынком продукты не может являться серьезным источником доходов. И как показывает статистика – не является. За прошлый год все американские университеты заработали на трансферте технологий немногим больше $2 млрд. – всего половина бюджета Стэнфорда. Более того для большинства университетов, за исключением лидеров вроде того же Стэнфорда или МТИ, содержание подразделений по трансферту технологий и оформление патентов убыточно. Получая патенты в надежде на доходы, они поставили преграды на пути обмена идеями, так важного для развития науки и настоящих инноваций. Наконец, просто аморальным выглядит выдача патентов на медицинские открытия, финансированные государством, чтобы потом фармацевтические корпорации могли наживаться на гражданах. Равно как и ситуации, когда университет судится за патенты с собственными работниками.

Еще одним популярным мифом патентной системы, на этот раз среди чиновников, является мнение, что количество патентов показывает уровень инноваций. Так Дэвид Каппос, директор USPTO недавно поставил в пример усилия Китая стимулированию выдачи патентов, как «золотой век» инновационной экономики. В реальности же китайские патенты, как и огромное количество китайских научных публикаций, не несут научной пользы, часто являются и вовсе плагиатом. Китай долгое время игнорировал патенты, копируя технологии и развивая собственное производство. В результате львиная доля электроники, включая продукцию Apple, производится в этой стране. И теперь китайский патентный офис просто штампует патенты, следуя официальным установками Партии. Ученые получают за патенты постоянные должности, студенты и бизнесмены – разрешение на проживание в желаемых городах; налог на доход корпораций снижается на 10% и компания получает преимущество в тендерах на государственные контракты. Цель подобной политики проста – поставить преграды на пути западных компаний в китайскую экономику. Иностранным компаниям придется нанимать китайских законников, чтобы разбираться в минном поле патентов, а доказать свою правоту будет весьма сложно. Китайские суды редко встают на сторону иностранцев, более того, электронные документы не признаются достаточным доказательством. Руководство Китая прекрасно понимает, как работает современная патентная система – выигрывает тот, кто создаст гигантского патентного тролля.

Патенты, как мерило инноваций – это парадокс разбитых окон Фредерика Бастиа. Мальчик разбил окно в булочной. Булочнику пришлось нанять стекольщика. Уничтожение ценностей породило спрос на услуги стекольщика. Каждому стороннему наблюдателю видно – стекольщик стал богаче. Однако если рассматривать систему в более широком виде, то те деньги, что булочник потратил на новое стекло он не смог потратить, например, на новые сапоги. Сапожник, оставшийся без денег, не виден. Если взять систему в целом, то при неразбитом стекле у булочника были бы и стекло, и сапоги, а в случае разбитого — только стекло. Таким образом, общество в целом потеряло стоимость стекла, что и является невидимым результатом любого разрушения. Так и с патентами – мы не видим, какой ущерб другим сторонам наносит выдача монополии на 20 лет, лишая их возможности создавать инновации на основе патента, или куда бы могли пойти деньги, отданные в результате на бесполезное лицензирование. Поэтому количество выданных патентов говорит лишь о том, что система поощряет выдачу патентов.

Наконец, с каждым громким судебным иском появляются комментаторы, обвиняющие компании в «воровстве», повторяя миф, что нет разницы между «интеллектуальной собственностью» и физической собственностью. Не важно, что нарушение патента – это совершенно другая статья законодательства (потому что идеи нельзя украсть). Что в большинстве случаев ответчик и не подозревает о выданном патенте. Человек должен иметь право создавать на основе свой собственности новые вещи, используя собственные идеи – патенты ограничивают это право, игнорируя тот факт, что идеи не уникальны и могут прийти в голову множеству людей независимо.

В Век Интернета сама концепция «интеллектуальной собственности» теряет смысл. Теперь люди могут изучать опыт и находить идеи со всей земли, и участвовать в инновационном процессе. Государство может стимулировать этот процесс, но для этого ему нужно поощрять коммерческое внедрение идеи. А не накопление патентов с целью последующих судебных исков. Перед Россией стоит задача масштабной модернизации экономики. Мы находимся в достаточно уникальной ситуации: в нашей стране можно подойти к вопросам патентов и инноваций (и «интеллектуальной собственности» в целом) с чистого листа, более того – послужить примером для остального мира. Примеры модернизации «азиатских тигров» и стран БРИК убедительно показывают преимущество слабой патентной системы. Тем тревожнее наблюдать, как в, казалось бы, уважаемых деловых СМИ или от чиновников, отвечающих за модернизацию, звучат призывы принять аналоги закона Бэй-Доула, приводится в пример новая китайская патентная политика и другие мифы патентной системы. Патенты – это инструменты эпохи гильдий, когда секреты передавались от мастера к ученику и строго охранялись. Кажется, лоббисты и чиновники считают, что если человек или корпорация получала прибыль от общества в течение долгого времени, то задачей правительства и судов является обеспечение этой прибыли в будущем, несмотря на меняющуюся среду и противоречие общественным интересам. Но ни корпорации, ни индивидуумы не могут прийти в суд и попросить остановить часы истории или развернуть их назад.

Карен Казарян, главный аналитик РАЭК